Где корни твои, человек?

Историю эту  рассказал мой приятель Степан Петушков. С ним мы ранее несколько раз летом путешествовали вместе.  По понятным причинам я в своём рассказе изменил фамилию, имена и отчества всех участников этого события, а также название таинственного населенного пункта.

Семья Петушковых в том году, начиная с весенних тёплых дней, жила в предвкушении неординарных событий. А её глава, Степан Игнатьевич, сидя в офисе, с каждым тёплым днём всё чаще мечтал о том, как он уйдёт в положенный ему в этом году летний отпуск, и  вместе с благоверной и отпрыском рванёт на Южное побережье Крыма. Мечта была реальной и потому приятной. Ведь Петушков совсем недавно купил в кредит желанную daewoo-lanos, вложив в первоначальный взнос все свои и тёщины сбережения, и теперь вся его жизнь и интересы были неразрывно связаны с  вожделенным автомобилем и дорожными знаками.

Вот и настал этот долгожданный день – семья дружно загрузила в багажник палатку, удочки, ласты, и ещё  много чего необходимого в отпуске, и ранним июльским утром отправилась в путь. Низкое солнышко ласково припекало Петушковым затылки и дружески подталкивало их из города, туда – к морю!

Супруга Петушкова, Зина смотрела вокруг умиротворённым взглядом, сын Никита вертелся на месте, задавая отцу и матери уйму вопросов, а сам Степан Игнатьевич крепко сжимал полюбившуюся “баранку” и капитаном смотрел вперёд. Мимо тонированных окон авто проплывали поля, леса, селения, старинные городки с колокольнями…

И вдруг Степан перед очередной деревней увидел на указателе её название – Петушково. Глава команды путешественников от неожиданности вздрогнул и,  притормозив машину,  съехал на обочину.
— Пап, смотри, наша фамилия! Наша фамилия! – восторженно закричал сынишка.
— Ну надо же! – изумлённо молвил Степан Игнатьевич. – Может… может, наши предки из этой самой деревни! А?
— Что же, ты не знаешь, откуда твои предки? – задела “капитана” жена.
— А ты знаешь, откуда твои? – не остался в долгу Степан.
— Мама… бабушка с дедушкой в городе жили, а ещё бабушка с дедушкой… тоже в город приехали… из деревни откуда-то…
— Откуда-то… – ласково передразнив супругу Степан, выбрался  из салона и обвёл вокруг рукой. – А мои вот отсюда, может быть!

На скамейке у выкрашенного штакетного заборчика сидела старушка.
— Бабушка, Петушковы какие-нибудь в вашей деревне живут? – спросил её Степан Игнатьич.
— Петушковы-то? А вон,  в том доме, – показала старушка. – Кирилла Фёдотовича спросите.
Кирилл Фёдотович — крепкий старик  с окладистой бородой – встретил гостей во дворе. Он тюкал топором по бревну и негромко напевал: “Для кого-то просто летняя погода, для кого-то проводы любви…”
— Здравствуйте, – поздоровался Степан Игнатьевич.
— Здравствуйте, – вежливо ответил хозяин.
— Мы вот, начал Степан и не знал, что дальше-то говорить.
Но тут на помощь ему пришёл Никита.
— Мы, дедушка, к вам в гости, потому что мы Петушковы! – отчётливо представился он.
— Деда-то твоего как звали? – шепотом спросила у мужа Зина.
— Мефодий… Григорьевич – вспомнил Степан Игнатьевич. – А вы дедушка, Мефодия Григорьевича, случайно не знали?
— Мефодия? Нет, не знал, – подумав, ответил старик. – Мефодия не знал, а Григорий – это мой брат старший. Двоюродный…
— Двоюродный! – эхом повторил Степан. – Так… так, значит, Вы мой… родственник… получается…
Старичок огорошенно уставился на Степана Игнатьича. Жена и сын Петушковы тоже смотрели широко открытыми глазами.
Степан огляделся, как бы ища подтверждения и факты, и в растерянности проговорил:
— Значит, прадедушка …  в этой речке рыбу ловил… прабабушка… бельё, наверное, полоскала…
— Ягоды собирали, – подсказал сынишка.
— Сеяли, косили, пахали!…
— Так, известное дело, подтвердил Кирилл Фёдорович, – хозяйство… оно того…
— А я, я здесь никогда не был! – с горечью проговорил Степан Игнатьевич. – И даже сейчас в отпуск на юг еду!

Степан ещё раз огляделся по сторонам: внизу, под небольшим деревянным мостом бежала речка, за ней свежей зеленью тянулось к далёкому лесу поле. И такой тишиной, таким покоем веяло от всего этого, таким родным и знакомым, что Степан Игнатьич, чтобы скрыть волнение, поторопился задать ещё один вопрос:
— А … вот этот дом… Прадедушка Григорий в этом доме жил?
— Почему жил? – не понял старик. – Он и сейчас здесь живёт. Во-он, он из магазина идёт! – показал Кирилл Фёдорович на дорогу.
— Так … так это получается, что не твой прадедушка, – быстрее всех догадалась супруга Петушкова.
— Не мой… сказал Петушков. – Извините.
И пошёл к машине. Жена пошла следом. А за ними – загрустивший Никита.

Когда машина  уже достаточно отъехала от деревни Петушково, сынишка спросил:
— Пап, так где же жили мои прапрадедушки?
Степан Игнатьевич аккуратно объехал выбоину на асфальте, и только потом сказал:
— Видишь ли, Никита, наша страна большая, она занимает едва ли не шестую часть суши всего земного шара…
Получилось это у него солидно, строго и важно. Как у учителя географии, когда слушать его… неинтересно.
Степан понял сам, что “сморозил” глупость, что-то в нём внутренне запротестовало, и,  резко затормозив, он остановил машину на обочине. Повернувшись затем к сыну, мельком взглянув на жену, озорно подмигнул:
— А что, может быть продолжим поиски  наших родственников в Петушково, недельку-другую? И чем не отдых в деревне, у реки?  Увидев  молчаливый, в виде  улыбок на лицах ответ членов своей семьи (понравилась деревня-то!), долго не размышляя, круто развернул свой Део-Ланос и по-мальчишечьи резво погнал машину обратно…

Лагерь с согласия Кирилла и Григория Петушковых расположили рядом с их усадьбой, в начале изумрудного, ещё не выгоревшего под знойными солнечными июльскими лучами  луга, в тени тополей.  Всего в 200 метрах от бивака несла свои  кристально чистые воды речушка Мжа. Да и до опушки темневшего на горизонте леса не так уж далеко было. Братья Петушковы взяли несостоявшихся родственников под неусыпную, но и неназойливую опеку.

— Степан, поди в сарай, набери с сынишкой сена и побольше, негоже на сырой земле спать-то, — безапелляционно сразу же изрёк старший, пропуская мимо ушей ответную реплику  Степана о имеющихся у них надувных матрасах.
— Зиночка, пойдемте к моей старухе, она вас молочком и маслицем  побалует, – не оставался в долгу и младший брат. – Коровка наша, слава Богу, молочко с пастбища приносит исправно. Отличное оно у неё, скажу я Вам.
С продуктами проблем в деревне не было…

Исследовательскими работами по обнаружению родословных корней руководил 12-летний Никита. Он со знанием дела каждое утро по наводке задорной ещё супруги Кирилла Федотовича бабы Насти (так  и приказала её величать) обходил дворы Петушковых (а их в одноименной деревне оказалось немало) и степенно знакомился с их обитателями. Объяснял причину, которая привела его к ним. Познакомившись, договаривался о дне и времени встречи.

График отдыха и работы у семьи Петушковых в отпускном месяце июле был напряженный. Но отдых удался! Дед Кирилл оказался искусным рыбаком, он с удовольствием делился с однофамильцами секретами рыбной ловли на Мже,  много рассказывал о видах наживки и способах ловли на удочку и спиннинг, которым ещё до сих пор изредка пользовался.  Поэтому его рассказы о количестве и размерах выловленных им в годы молодые голавлей и щук все воспринимали безо всякой иронии. Но самое интересное заключалось в том, что лучшей ученицей у Кирилла оказалась  Зина. Она на лету ловила в рассказах деда  нюансы рыбной ловли и уже на второй день принесла в лагерь неплохую добычу. Степан был менее способным учеником. И ему чаще доставалась роль потрошителя рыбных трофеев.

А как хороша были ночная рыбалка -  охота на леща! Совсем рядом с их палаткой на лугу вызревала сочная земляника. Я уже не буду описывать красочные рассказы Степана о походах в ближние леса. Чтобы рассказать обо всё этом, понадобится бы ещё один рассказ.

Вопрос хотя бы недельного набега или наезда в  Крым отпал сам собой. Поначалу мысли и разговоры о море ещё витали в воздухе, но через неделю о синих водах Черного моря никто и не вспоминал. У Зиночки свободного времени вообще не было, Степан же с сыном помимо отдыха работали по графику, опрашивая всех Петушковых. На этом фронте, к сожалению, успехи были более скромные. Вернее, нужного им результата не было. Но сам процесс увлекал. И трудно сказать – работа это у них была или  хобби.

Когда  же пришла пора готовиться к возвращению в родные пенаты, все загрустили – гостеприимные старики Петушковы,  рыбачка Зина, и особенно — главный  исследователь Никита. Только у  Степана  Игнатьевича желания раздваивались. С одной стороны, ему очень хотелось всё же найти родственников именно в этой деревне (даже интуиция подсказывала, что они из этих краёв), а с другой стороны, руки у Стёпы уже зудели – просились ухватиться за баранку.

И вы знаете, ведь эта история ещё ожидает своего продолжения. Случилась она недавно, и всё это время Степан со своим сыном не расстаются с мыслью продолжить поиски своих древних родичей. В этом году собираются на Мжу, в Петушково. И Зиночка с отпуском уладила,  уже сейчас готовит рыболовные снасти, строго всё  согласуя с наукой и практикой.

Ах, да! На морях они уже побывали. В прошлом году, прям в бархатный сезон отдыхали, в посёлке Морское, что на ЮБК. Красотища, скажу я вам! Сам там был не единожды. Вот фото в подтверждение.

Кстати, а кто из вас хорошо знает свою родословную, или хотя бы интересуется своими корнями?

После того, как Степан пару лет назад рассказал мне эту историю, я тоже призадумался.  Не зря ведь в народе  говорят:  “Человек жив, пока о нём помнят”. Вот составляют же многие своё  генеалогическое дерево. Узнавая  историю, имена своих предков, мы как бы заново знакомимся с ними.  И у нас появляется  память о них,  тех, кому обязаны  своим рождением, жизнью, ведь мы тоже являемся отдельным  звеном в этой цепочке между прошлым и будущим. И дай Бог, чтобы она не разрывалась. Ведь с уходом предков, с которыми не общались их потомки, связь поколений исчезает. Неизведанное уходит безвозвратно. Ушёл человек – и всё с собой унёс .

Очень не хочется, чтобы с нашим уходом обрывалась  незримая связь с прошлым, уходила память о наших предках.
Невозможно ощущать себя полноценным гражданином, человеком, если нет доброты, уважения и любви к близким, когда нет Памяти.

Дима. Конец

Поставленная брага созрела, и в хате намечалась очередная пьянка. В тюрьме, как нигде больше, поражает человеческая изобретательнось. Окруженные всевозможными запретами и препонами, лишенные возможности пользоваться привычными вещами и, несмотря на регулярные шмоны, зеки умудряются находить и придумывать такие решения обыденным задачам, которые на свободе никому даже в голову не придут. Шелковая нитка вместо ножовки, кипятильник вместо антенны, ремонт телевизора с использованием ложки вместо паяльника, отличные четки и зарики (кубики для игры) из пластиковых бутылок, веревки из мешка и полочки из веревок. О заточенных ложках и самогонном аппарате из кипятильников я уже молчу.

Самогон гнали с помощью пластикового ведра, кипятильников и куска полиэтилена. Готовый самогон тут же охлаждался и немедленно употреблялся. Оставлять его было опасно, да и терпения на это не хватало. Тема соорудил нехитрую закуску и Толстый начал банковать. Разливал он мерным стаканчиком по 50-100 грамм. Всем доставалось поровну, при этом себе, естественно, под видом проб и дегустаций он умудрялся выделить раза в полтора больше и был самым пьяным.

Все шло как обычно. Отлученный от общака Дима притворялся спящим, но Толстый, неожиданно снизошел, разбудил и налил ему кружку браги. Брага оставалась лишняя, выгнать ее не успевали и она все равно б пропала. Толстый любил быть «щедрым» в подобных ситуациях. Потягивая брагу, Дима расслабившись присел на самодельный пуфик возле тормозов.

Захмелевший Толстый, жаждал развлечений. Коллективные звонки заочницам, пьяные и на 90% надуманные рассказы о своих «подвигах» были его обычной «культурной программой». Но в этот раз ему в голову пришла мысль интересней:

— Кефирчик! А когда ты будешь с долгом рассчитываться?

Хата прекратила разговоры и посмотрела на Диму.

— С каким долгом? — виновато улыбаясь спросил Дима.

— Е…ТЬ! Ты че, уже забыл? Штука девяносто, по которой ты расписку написал?

— У меня  таких денег нет, — продолжая глупо улыбаться ответил Дима.

— Да кого это волнует! — возмутился Толстый — у тебя квартира есть? Продавай!

Дима молчал.

— Че ты там сидишь? Я че орать через всю хату буду? Иди сюда, с тобой люди разговаривают. — Толстый кивнул на общак.

Вяло поднявшись, Дима, как был, в одних трусах присел за общак. Со всех сторон его сразу же обступили зеки. Баранов стоял напротив него, упершись руками в стол, а коленом на забетонированное намертво сиденье. К разговору, как всегда вкрадчиво, подключился Рома.

— Не, хорошо, ну а как ты будешь отдавать? Назови время, место, люди подъедут, заберут.

— Че ты молчишь, с тобой разговаривают! — распалялся Баранов.

— А что отвечать? Я ж уже ответил, у меня таких денег нет.

— Ладно, мы ж не звери. Что у тебя есть? Когда сможешь отдать? Квартира на тебя оформлена?

— Сейчас я не могу ничего сказать. Как только освобожусь, отдам долг, — заикаясь отвечал Дима.

— Да ты че, нас за идиотов держишь? «Освобожусь» – это никогда! — Баранов начал демонстративно разминать кулаки и наносить удары в пустоту. Дима сидел как парализованный с глупой улыбкой смотрел куда-то в сторону.

— А зачем ты расписку писал, — спросил я.

— Я просто боялся вас, поэтому написал.

— Боялся? А кого ты боялся? — я был удивлен такой откровенностью.

— А давайте ему брови сбреем за балабольство? — осенило Толстого.

Захмелевшая хата встретила идею с одобрением.

— Е…ТЬ! Ты че, обосрался? — вдруг крикнул кто-то.

Возле Димы действительно стоял резкий характерный запах.

— БЛЯ! Ты че, в натуре обосрался?

Хата с хохотом комментировала это событие.

— Да не обосрался я, — зажато отбивался Дима.

— А, ну покажи? Ну, докажи, что ты не обосрался!

— Ну, не надо пацаны.

— Встань из-за общака, говном вымажешь!

— Встань, всю хату закантачишь!

— Встань, бля! Иди сюда! Снимай трусы, покажи! — галдела развеселившаяся хата.

— Не надо, пацаны.-  повторял Дима, а тупая улыбка так и не сходила с его лица.

Диму вывели на небольшой свободный пяточек перед тормозами, окружили, со смехом требуя снять трусы и доказать свою невиновность. Дима вяло сопротивлялся. Наконец Печа, маленький и шустрый зек лет тридцати, рывком стянул с него трусы и все убедились, что Дима действительно обделался.

Не сильно, но вполне достаточно, чтоб вонь стояла на всю хату. Это вызвало новый всплеск смеха, возмущений и брезгливых замечаний.

— Дима! Ну, ты чмо!

— Бля! Пусть едет на пидарпост!

— Завтра же по проверке съезжай!

— Иди мойся! Че стоишь?

Дима взял  тазик для половой тряпки, набрал воды, достал чистые трусы и пошел на дючку мыться. С лица его не сходила блаженная идиотская улыбка. У него явно поехала крыша. Пока Дима мылся, хата оживленно обсудила все произошедшее и решила, то Дима должен съезжать, что перед тем как съехать он должен побрить брови за балабольство, а Печа вспомнил старый Димин долг. Когда-то, в начале Диминой «карьеры» в хате, Печа  стриг его.

Обычно Печа стриг зеков бесплатно, но в этот раз Дима, по своему идиотизму, решил пошутить и ляпнул: «Запишите на мой счет». Печа сделал вид, что шутки не понял и ответил: «Хорошо, пятнадцать гривень». Так Дима,  неожиданно оказался должен пятнадцать гривен. Он попытался развернуть все в шутку, но было поздно. Вся хата это видела, слышала и охотно подтвердила б существование долга. Теперь, пьяненький и возмущенный Печа желал во что б это ни стало долг получить.

Бритье бровей, все равно, что клеймение. Наказывают так за балобольство. Говорят, что балабол хуже пидараса. Говорят, брови отрастают очень долго. Заехав в любую хату, зек, с бритыми бровями, должен был объяснить, за что потерял брови. Фактически, это последняя ступень перед пидарасом.

Подмывшись, Дима вышел с дючки, а его уже ждали с бритвой наготове. Обступив его со всех сторон и не обращая внимания на робкое сопротивление, пьяные и довольные зрелищем зеки заставили Диму сбрить брови.

Сбрив брови, Дима уселся возле кормушки и закурил.

— Даа! — протяжно произнес он, и покачал головой.

— Даа! — повторял он через время и опять качал головой.

Хата успокоилась и  разбрелась по нарам. Усталые зеки посмеиваясь перекидывались одинокими фразами, вспоминая особенно смешные моменты только что закончившегося представления. Не успокоился только Печа.

Засунув руки в карманы он подошел к Диме и деловым тоном спросил:

— Когда ты мне 15 грн. отдашь?

— У меня сейчас денег нет — ответил Дима.

— А меня е…т?! Как расчитываться будем? Вставай, че сидишь?

Дима медленно встал, улыбаясь и робко переминаясь с ноги на ногу. Он был на голову выше Печи, но сейчас это не имело никакого значения. За Печей была вся хата, и для него это был удобный случай показать свою «крутизну».

— Так как рассчитываться будем ?

— Не знаю. Как только появятся деньги, рассчитаюсь.

— А мне сейчас надо.

Хата, чувствуя продолжение развлечения, начала было подтягиваться к Пече с Димой, но Толстый, соблюдая «законность» одернул их:

— Это по личному. Пусть сами разбираются. Никто не должен вмешиваться.

— Ну что, пойдем за парус? — деловито продолжал Печа.

— Печа, ну не надо, — испугано отвечал Дима.

— Ну, надо ж как то рассчитываться. Пойдем, пойдем...

И Дима покорно зашел с Печей на дючку. Печа задернул парус. Хата вся обратилась в слух. Дима достиг дна. У всех на глазах он «добровольно» пошел за парус, и там Печа склонял его к гомосексуальному контакту. Это был конец, ниже уже падать было некуда. Нормальный зек не допустил бы до такого.

— Поворачивайся, — слышался за парусом Печин голос.

— Ну, не надо.

— ПОВОРАЧИВАЙСЯ! — повысив голос, повторил Печа.

Дальнейшее произошло мгновенно. Выскочив из-за паруса, перепрыгнув через умывальник и натягивая на ходу трусы Дима столь стремительно ломанулся к тормозам, что никто из хаты не успел отреагировать.

— ДЕЖУРНЫЙ! УБИВАЮТ! — кричал Дима и молотил кулаками в двери.

Очнувшиеся от неожиданности зеки кинулись оттаскивать его от тормозов, но было поздно. Дежурный уже услышал и, что было хуже всего, нажал кнопку, вызвав «гопкоманду». Рома кинулся к кормушке, разговаривать с дежурным, остальные держали Диму. Не прошло и нескольких минут, как в хату ворвалась гопкоманда. Диму сразу же увели, зеков выгнали на продол, в хате остался один Толстый. Через минуту из хаты вышел лейтенант и, обращаясь к стоявшим на продоле зекам, спросил:

— Кто писать будет?

Неожиданно вызвался Печа. Его увели, а остальным зекам разрешили войти в хату, гопкоманда ушла, унося с собой в качестве трофея несколько пятилитровых пластиковых бутылок с брагой. Тормоза захлопнулись. В хате был полный разгром. Весь пол залит брагой. Скатки вывернуты, сумки вытащены из под нар прямо в разлитую брагу и распотрошены. Толстый стоял у решки с видом дипломата решающего сложную задачу.

— Ну, че там на продоле было? А где Печа? — сдержано поинтересовался он.

— Печа кинулся под танк, вызвался писать объяснительную.

— Бля! Нахрена? Надо было морозиться. Ниче не знаем, все спали, че он ломанулся, никто не знает. А че? Побоев на нем нет, брови он сам сбрил, — давал наставления Толстый, — Ладно, че стоите? Давайте убирать.

Через пятнадцать минут хата была приведена в порядок. Привели Диму, под присмотром попкарей он молча быстро собрал свои вещи и ушел. Вернулся Печа с видом скромного героя, готового пожертвовать собой для блага хаты.

— Я взял все на себя. Сказал, что у нас это по личному конфликт. А хрен с ним, карцер, так карцер, — Печа явно хотел на этом случае повысить свой авторитет в хате. Ни в этот день, ни на следующий, на карцер он не поехал.

После бурной ночи хата стала укладываться спать. Обсудив произошедшее и дружно сходясь в том, что: «Из-за таких полупидаров, нормальным зекам житья нет», зеки наконец заснули. Я лежал на наре. На душе было погано. Жалко Диму не было. Было ощущение участия в чем-то омерзительном. А как надо было поступить? — убеждал я себя. Заступиться за него? Пойти из-за него на конфликт со всей хатой? Зачем? Чем Дима лучше того же Толстого? Ничем. Что у меня, своих проблем мало, чтоб еще в Дон Кихота играть? От таких, как Дима, все равно благодарности не дождешься. Да, ладно!- обрубил я — хватит рефлексировать. Спи.

Проснулся я уже с совсем другим настроением. Все произошедшее было в прошлом, как неприятный сон. Димина судьба меня абсолютно не интересовала. Совесть не мучила.

На следующий день, Толстого вызывали для беседы с опером, выясняли, стал ли Дима пидарасом. Это был важный вопрос, сажать пидараса в порядочную хату нельзя, могут быть проблемы.

Я опять уехал на этап, а вернувшись узнал, что в хате было несколько шмонов во в время которых отлетело три телефона. Толстый уверенно заявлял, что это Дима сдал. Может быть это было правдой, а может и сам Толстый под шумок их продал. Во всяком случае, через время, у Толстого появилась отличная мобилка.

По слухам, Дима проехал по нескольким  хатам и отовсюду его быстро выперли.

Рассказывали, что он пробовал подрисовывать брови простым карандашом, приглашал другого зека спать с ним на одной наре валетом, и вообще, вел себя неадекватно и неправильно по тюремным меркам. В итоге его, по слухам, поместили в камеру с таким же изгоем, а через пару месяцев он вышел на подписку о невыезде. Еще через месяц я скентовался с Вовкой. Он сидел третий раз, срочную служил «Краповым беретом» в Карабахе, характер имел взрывной и прямолинейный. С таким можно было любую бучу поднимать не опасаясь предательства. Положение вечного гостя в хате нас обоих напрягало. К тому же Толстый проявил себя латентным пидорасом, хата была явно нездоровая и оставаться в ней становилось просто опасно для репутации. Поэтому, в одно прекрасное утро, собрав манатки и объявив перед всей хатой Толстого пидором, мы вдвоем съехали в другую хату, где ставили уже свой порядок.

Майская сирень

Весна в этом году выдалась неровной. Первую половину марта не дала ни одной оттепели, зато во вторую побежали ручьи и солнце брызгало из каждой лужи. Потом холодная апрельская непогода разбавила себя десятком ярких весенних дней. И, наконец, после майских праздников наступило тепло. Вся городская зелень, которая затаилась во время затяжных похолоданий, воспряла, потянула к солнцу молодые листочки, закачала оживающими ветками и спрятанными в почках бутонами.

Женя любила гулять по уютному небольшому скверу, который надежно держал за собой право быть на этом небольшом пятачке центра города между важных офисных зданий. Обойти несколько дорожек сквера, можно было за 10 минут, но было в этой миниатюрности среди каменных стен трогательная атмосфера оазиса, источника природы, которой так мало в урбанистических районах городов. Скверик был хоть и мал, но всегда радовал своей ухоженностью и сезонными образами деревьев. На таком небольшом пространстве размещались деревья, которые давали приют нескольким скамейкам и всем, кто хотел сделать передышку. При входе возвышался старый вяз, кряжистый и слегка склоненный на один бок, несколько кленов, которые радовали своей густой кроной. Липы, обрамляющие сквер почти по всему контуру, они при цветении заполняли своим нежным тонким запахом чуть ли ни целый квартал. Молодая рябинка, ее красные ягоды, густо усыпавшие крону, были видны даже тогда, когда деревья присыпал снег. Два огромных каштана, утыканные по весне пышными свечками соцветий. И четыре высоких лиственницы, осенью усеивавшие землю под собой тонкими мягкими иголками и круглыми маленькими шишечками. Сейчас они бодро распушились яркими светло-зелеными метелочками. Но по весне самым красивыми и достопримечательными, все таки, были здесь несколько кустов сирени, которые перекочевали сюда лет пятнадцать назад из заповедных райкомовских садиков при зданиях советской власти, которые попали под перекопку и перепланировку в постперестроечные годы.

Кустов было четыре. Все они были совершенно разные. Они цвели не одновременно, а друг за другом, были разного цвета и плотности цветения и очень разнились своими размерами.

Женя всегда с интересом изучала их. Пару лет назад она почти надумала поступать в Тимирязевку, но бабушка, которая ее вырастила, всегда была женщиной практичной и велела идти совсем в другой институт на экономический факультет. Женька пошла, но для себя определила, что если появиться возможность получить второе высшее, то на сей раз настоит на Тимирязевской академии. Все, что могло вырасти из земли, привлекало ее с детства и по сей день. То она проращивала семечки подсолнуха на подоконнике, которым даже почти удавалось заколоситься, то собирала в причудливые кашпо замысловатые композиции из суккулентов и кактусов, то укореняла и высаживала черенки от подаренных на 8 марта роз. Лимонное дерево, которое она воткнула в землю в виде косточки, когда ей было 5 лет, теперь уже было значительным деревянным стволом, подпиравшим потолок и занимавшим своей кадушкой целый угол в небольшой квартире.

Все четыре куста сирени Женя наблюдала целый год и самые любимые дни были, конечно, в мае, когда они друг за другом покрывались гроздьями душистых цветов. Еще с детства этот цветущий кустарник ассоциировался у нее с загадкой, какой-то тайной. Школьницами они часто использовали сирень для гаданий: считалось, что если найдешь пятилепестковый цветок сирени, значит, будешь счастливой. После уроков они заворачивали на школьную площадку, где в теплое время проводились уроки физкультуры. Там стояли скамеечки для отдыха, окруженные со всех сторон сиреневыми кустами. Девчонки всматривались в пахучие кисти сирени, отыскивали цветки, которые вместо обычных четырех лепестков имели пять, а иногда и большее. Такой цветочек полагалось съесть, что они и делали без задней мысли, да еще соревновались у кого лепестков больше, а цветочек слаще.

Гуляя на сквере, Женька часто вспоминала про школьные годы, проходя под кустами сирени.

Одна сирень была классического сиреневого цвета. Макушка куста покрывалась обильной шапкой из сиреневых гроздей, их запах был насыщенный, яркий, куст долго стоял украшенный цветением.

Другая сирень была небольшим склоненным кустиком, цвела мелкими белыми цветочками, и ее грозди были похожи на кукольные соцветья среди некрупных листочков-сердечек. Весь куст выглядел немного игрушечным из-за своей миниатюрности.

Третий сиреневый куст называли дикой сиренью, она так обильно цвела, что в это время казалось, что некрупных, но густых кистей столько же, сколько продолговатых светло-зеленых листьев. Куст был окутан ароматным облаком все время цветения, потом мелкие цветки осыпались к подножью куста и продолжали пахнуть еще несколько дней.

А вот еще один куст сирени вызывал у Женьки неподдельный восторг. Он стоял почти по самому центру сквера, аккуратный, симметричный. Зацветал он третьим по счету, но зато как! Тяжелые грозди с крупными махровыми цветами, украшали куст со всех сторон. В бутонах насыщенно розовые, цветки раскрывались в белые округлые звезды в два, три яруса и даже запах был изысканный, более тонкий, чем у других сиреней. Слегка перламутровые лепестки напоминали маленькие розочки, собранные в большие душистые соцветья. Женя всегда любовалась цветением этого куста, ждала, когда он наберет полную силу и разглядывала диковинные цветки. Порывшись в справочниках и библиотечных журналах по садоводству, она опознала этот сорт сирени, как «Красавицу Москвы». Журналы сообщали, что «Красавица Москвы» была выведена селекционером Леонидом Колесниковым в далеком, сталинском 1947г. И, до сих пор, по мнению ЮНЕСКО, является самым красивым сортом сирени на планете. Больше нигде таких кустов Женьке не попадалось.

Вот и сегодня вечером Женя отправилась на сквер, солнце клонилось к закату, нежно подсвечивая распускающуюся «Московскую красавицу». В пятничный вечер народу было немного, все москвичи дружно направлялись на дачи, продышаться загородным воздухом и насадить цветов и грядок. Она обошла куст со всех сторон, легонько преклоняя нижние ветви и вдыхая сладковатый запах соцветий. Сирень прекрасна только когда живые грозди украшают куст. Сорванные ветки быстро начинают умирать, сорванные цветы, лишенные материнских соков, вянут и поникают, представляя из себя жалкое воспоминание о былом великолепии. Поэтому никогда не ломала девушка веток, только созерцала.

Нагулявшись, Женя решила покинуть свой маленький оазис и уже при выходе из него оглянулась последний раз на московскую красавицу. И вдруг заметила двух парней, которые лезли в куст и нещадно ломали ветки с душистыми гроздьями. По виду они были похожи на проезжих гастролеров. С матюжками и смехом они обдирали нежные и богатые цветами ветви сирени, отбрасывая в сторону те, которые являлись, по их мнению, не кондицией.

Женька опешила. На ее глазах уничтожалась уникальная сирень, так грубо, так варварски… Она заспешила обратно.

— Эй!.. Эй! Что вы делаете?! – крикнула она приближаясь.

Один из парней обернулся. Интеллигенцией от него и не пахло. Скорее наоборот, заметный запах перегара распространился при его смешке и достиг Женькиного носа.

— Ой, девушка, идите дальше. Вы не видели, мы не слышали. А то вдруг, мы услышим, – тон был слегка угрожающим.

— Ну, зачем же ломать?! Они ведь завянут, — не унималась Женька.

— Да пох...у! Нам хватит, до вокзала донести. Иди, тебе сказали! – рявкнул парень и полез за верхней веткой.

Куст наклонился, и очередная ветка жалобно затрещала в его руках. Женя, никогда никаким спортом не занимавшаяся, вдруг неожиданно для самой себя кинулась на парня, который был выше нее, чуть ли не на голову, и вцепилась в его рукав.

— А ну! Не трогай! Хватит ломать! Уже вон сколько надрали! – закричала она.

— Э! Да девка-то нарывается! – заржал второй парень. Он схватил ее за плечо и с силой оттолкнул. Женька шлепнулась самым позорным образом, хорошо в джинсах была.

— Перестаньте! – снова крикнула она, поднимаясь и подступая ближе. – Вы ее погубите!

— Слушай, надоела, а? – первый парень угрожающе двинулся на нее и схватил за ворот джинсовой куртки. – Вали быстро. Последний раз говорю.

Он снова толкнул ее, и Женя едва опять не упала. А парень сделал шаг вслед за ней и грязно выругался.

— Ну-ка, оставь девушку в покое, — услышала, вдруг Женька голос. – И рвать хватит! Негодяй!

Женя подняла лицо и увидела рядом мужчину лет шестидесяти пяти, с палочкой. Но голос его был решительный и уверенный.

— О! Еще и дедушка пришел! – опять заржал парень. – Ты, дед, хочешь со второй палкой ходить?

Он, нагло ухмыляясь, двинулся на мужчину, но тот ловко схватил его за руку и стал заламывать ее назад.

— Да ты чё, дед? Обалдел совсем?! Да ты сейчас костей не соберешь! – заорал второй парень и хотел схватить мужчину за руку.

— Зевс! Взять! – вдруг крикнул мужчина и, откуда не возьмись, вынырнула овчарка, бесшумно и стремительно перехватив занесенную руку парня.

Тот вскрикнул и разразился потоком непечатных слов, но уже не столь уверенно как раньше. Мужчина тем временем не отпускал первого, заведя его руку за спину.

— Ну, что? Зовем милицию? – так же спокойно спросил мужчина, все ниже пригибая парня. Второй боялся даже пошевельнуться, пока овчарка крепко держала его за предплечье.

— Дед, да она мне руку прокусила! Ты за это ответишь!

— Сначала ты ответишь, за нападение на девушку. 162 статья подойдет? Или сразу за попытку изнасилования?

— Слышь, Корень, давай отсюда. Чумной дед на всю голову… – просипел парень с заломленной рукой.

— Убери шавку! Она мне руку прокусила!.. – снова заорал второй парень

— Лучше не сквернословить. Зевс не любит грубостей, – сказал в ответ мужчина и оттолкнул первого парня, выпуская его руку. – Зевс! Брось!

Собака нехотя ослабила хватку, дважды жевнув руку своего пленника, и отпустила рукав, пристально глядя ему в лицо. Парень скорчился, прижав руку к себе, и они оба стали пятиться задом, выкрикивая что-то бесполезно-угрожающее.

Женя посмотрела на собаку, на мужчину, на свои испачканные джинсы и, наконец, на ворох веток с цветами, которые валялись у них под ногами.

— Вот, сломали… – дрожащим голосом сказала она.

— А ты такая отважная, — улыбнулся мужчина. – Одна на двух здоровых парней! Ладно, мы с Зевсом, старые вояки. Десять лет милицейской службы.

— Так ведь жалко, они так быстро вянут, если оборвать…

— Все правильно, детка, — снова тепло улыбнулся мужчина. – Ну, что? Собирай ветки, попробуешь их оживить. Обрежешь покороче древесную часть, оборвешь лишние листочки. В вазу добавь немного лимонной кислоты. И проживут грозди несколько дней. А я завтра скажу, чтобы обломанные ветки аккуратно обрезали. Мы тут со всеми озеленителями дружим, они нас знают.

— Спасибо Вам. Мне так нравится сирень. А вы... Вы просто мой спаситель, — наконец улыбнулась Женя.

— Эту сирень посадил мой отец. Он был не просто садовником. При кремлевских служил. Так что тебе спасибо.

Женя собрала все веточки благоухающей сирени:

— А этот сорт? Как он называется? «Московская красавица»?

— Ты и это знаешь? – удивился мужчина. Он шел, слегка опираясь на палку, провожая Женю до выхода из сквера. Зевс, словно позабыв о происшествии, неторопливо обегал территорию невдалеке от хозяина.

— Да, определила по фото в журнале.

— Молодец. Приходи сюда гулять. Будем рады с тобой повидаться.

— Я приду. Я часто здесь гуляю.

По дорожке сквера шли пожилой мужчина с палочкой и невысокая девушка с большой охапкой веток. За ними тянулся шлейф сиреневого аромата пышных гроздей «Московской красавицы».

Дима, часть 3

Как-то так складывалось, что все важные события происходили в хате утром. Вот и в этот раз, в очередное утро, меня разбудил громкий разговор. Баранов во весь голос тренировал новичка:

— ДИМА! ЧЕ ТЫ ДЕЛАЕШЬ? ВЫТАЩИ ЧУШКАРКУ (мусорное ведро)!

На Диму он орал тоном сержанта-дембеля. Дима, совершенно обескураженный таким напором, суетился, пытаясь сделать все как надо, невнятно оправдывался и этим только усугублял ситуацию.

Тюрьма это право сильного в чистом виде. Физическая сила часто играет огромную роль, но еще важнее сила внутренняя. Если человек боится, не уверен в себе, тюрьма это быстро раскусит и никакая физическая сила уже не поможет. Движение, взгляд, разговор, тюрьма принимает и оценивает мельчайшие сигналы, исходящие от человека. Скрыть что-либо практически невозможно. Толстый почувствовал в Диме слабину и теперь с явным удовольствием  раскручивал, вытягивая ее из Димы как нитку из клубка.

— ТЫ, ТОРМОЗ! КТО ТАК ПОЛЫ МОЕТ? ЧЕ ТЫ ТРЯПКУ СКОМКАЛ?

— Мне просто так удобней, — лепетал Дима.

— ПРОСТО? ПРОСТО — ШТУКА ДЕВЯНОСТО! ФУ, ЧЕ ТЫ МНЕ НЕРВЯК ПРИБИВАЕШЬ (нервируешь)? — распалялся Толстый, — ГДЕ ВАС ПРИДУРКОВ ТОЛЬКО БЕРУТ?

Дима, решив, по всей видимости, собрать остатки своей смелости, повысив тон начал решительно оправдываться.

— Я убирал, отвечаю. Отвечаю на что угодно.

— Е…ТЬ! ДИМА! ТЫ ФИЛЬТРУЙ БАЗАР! ТЫ СЕЙЧАС ДО ПИДАРПОСТА ВКРУЖИШСЯ (пост, где содержатся опущенные, изгои, гомосексуалисты)!

— Не, ну я точно говорю, я убирал, отвечаю!

Хата уже не спала и молча наблюдала за развитием событий.

— Дима, просто помолчи, — вставил я.

Дима, замолчал, но переполнявшие его эмоции требовали выхода.

— Я убираю. Я стараюсь.

— Е…ть! Дима! Тебе ж сказали, помолчи! — одернул его один из зеков.

Дима с обиженным видом взобрался на нарку и притих.

Сложившийся Димин статус  был сегодня зафиксирован. Теперь он стал «официально» признанным раком и тормозом, доводящим и нервирующим всю хату.

Тюремный закон гласит — «По возможности». Это значит, что никто не обязан «выполнять норму» по дачкам и никто не может быть отлучен от общака на том основании, что мало в него вносит, важен сам факт, что вносит.
Хулиган-старшекласник действует прямолинейно, он просто отбирает у младшеклассников деньги. Толстый так поступить не мог, это было бы слишком явным нарушением понятий, а он старался сохранить видимость их соблюдения. Прямо Толстый никогда не вымогал, но умело создавал ситуацию, при которой зек сам и «добровольно» делал взнос в общак.

Общаком, естественно, распоряжался Толстый. Дима был сломлен, остальное было делом техники. Теперь надо было извлечь из него выгоду и избавиться. Последние события испугали Диму, и было понятно, что единственное о чем он думает, так это о том, как наладить нормальные отношения  с хатой и добиться расположения Толстого. А Толстый в это время, при каждом удобном случае сетовал, ни к кому конкретно не обращаясь, что никто не заботится о благе хаты, что денег в общаке нет, и что всем это безразлично. Диме показалось, что это удобный случай все исправить.

— А сколько надо внести? — спросил он однажды.

— Хм! Шо значит — сколько? Это ж не обязалово. Сколько можешь, — наиграно равнодушно ответил Толстый. Он был доволен. Все шло по сценарию.

— Ну, я могу, наверное, гривен 200. Надо жене позвонить, узнать. – Дима тоже радовался представившейся возможности.

— Ну, 200, так 200.

С этого момента Дима пообещал, а это уже совсем другой расклад. Обещания надо выполнять, иначе балабол. А балабол хуже пидораса. Теперь с него можно было требовать. Слово "наверное " было моментально «забыто» и в случае чего, вся хата дружно подтвердила бы факт Диминого обещания загнать 200 гривен на общак. Пока деньги еще не зашли давление на Диму снизилось. Стая действовала слаженно и отработано. Придирок стало значительно меньше, а те, что были, делались в доброжелательном тоне. Дима немного расслабился и вероятно тешил себя надеждой, что все произошедшее было лишь недоразумением.

— Ну, че ты?! Думаешь за деньги звонить? — спросил вечером Толстый.

— Так я ж не знаю... А как телефон взять? Я ж не знаю, где он лежит! — вскочил на нарке Дима.

— Е…ТЬ! Тебе видно пофиг! Ты в тюрьме сидишь! За базар отвечать надо! Ты хоть поинтересовался, как, шо? Где, пацаны, телефон? Как позвонить? — возмутился Толстый.

— Дайте ему телефон, — скомандовал он свите.

Телефон моментально достали из нычки и дали Диме. Тот позвонил жене и долго уговаривал ее передать деньги. Жена, судя по Диминым фразам, жаловалась на безденежье и плакала. Дима ее успокаивал и уговаривал переслать деньги.

Димины деньги зашли в хату через несколько дней утром, а в обед зашла дачка одному из зеков. Хата не бедствовала, но заход дачки всегда событие. Получивший передачу выкладывает из сумок продукты и другие нужные в быту вещи, а два-три зека сразу же распределяют их по местам. Картошку сюда, моющее сюда, это под общак (стол), это в торбу. Вся хата оживленная этим событием с интересом наблюдала за процессом с нар, прикидывая, насколько улучшится ежедневный рацион, и представляя как утром будет пить чай с медом. Общак — дело хорошее, правильное и полезное. Осколок коммунизма. Он позволяет уравнять уровень жизни в тюрьме, помочь нуждающимся и так снизить напряженность. Но, как и все в этом мире он не идеален и вместе с благом оставлял огромные возможности для злоупотреблений. Толстый, к примеру, завозил что-либо крайне редко и фактически жил за счет других зеков.

В этой дачке пришел пакет кефира. Одинокий поллитровый пакет кефира.

Когда все продукты уже были выгружены из сумок, но не все еще распределены по местам, Дима приметил кефир и слез с нары.

— Можно я кефира выпью, — робко просил он у хозяина передачи.

— Та бери, — ответил тот мимоходом, занятый разбором дачки.

Распределение дачки по местам еще не закончилось, как хату огласил крик Толстого :

— Е…ТЬ! ДИМА! ТЫ ЧЕ, ВЕСЬ КЕФИР НА МЫШУ (втихоря) ВЫПИЛ?

Дима сидел за общаком с растерянным видом, и что-то жалко лепетал в свое оправдание.

— ЕБАТЬ! Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО НАЗВАТЬ! — распалялся Баранов – ЭТО МЫША! ТЫ ЧЕ, ОДИН В ХАТЕ? КАК ВООБЩЕ МОЖНО ВЫЖРАТЬ ВСЕ САМОМУ? Я ТАКИХ ДАУНОВ ЕЩЕ НЕ ВИДЕЛ!

Хата согласно молчала, ее помощи уже не требовалось.

Через десять минут Дима был отлучен от общака на неделю и получил погоняло «Кефирчик». Благо ему в тот же день зашла собственная дачка, а  то питался б он всю неделю с продола (тюремной пищей).В течение недели Дима сделал несколько неумелых попыток вернуться в общак, но фразы типа: " Ну, шо пацаны, берете меня в общак? " вызывали у зеков только издевательский смех.

Пьянка в тюрьме, это, конечно, запрет, но выпить хочется, и зеки всеми правдами и неправдами провозят дрожжи, ставят брагу, гонят самогон, покупают спирт и устраивают праздник души.

Обычно пьянка начинается поздно вечером и длится до утра. Под утро пьяные зеки валятся спать. Утреннюю проверку встречает запах перегара и полное отсутствие улик. Администрация учреждения смотрит на это сквозь пальцы. Лишь бы не было драк.

Так было и в этот раз. Пьянка уже близилась к утру, отлученный от общака Дима в ней участие, естественно, не принимал и усиленно притворялся спящим на своей наре. Я, слегка захмелев и уже успев протрезветь, пошел спать. Лежа, в полудреме слышал, как пьяный Толстый начал в голос обсуждать Димины «залеты». Кажется, кто-то кинул в спящего Диму тапок, кажется он с возмущением вскочил с нары... В словесной перепалке с ним сцепились Тема и Печа, а Баранов сделал оригинальный маневр. Резко, в самый разгар спора, пошел на дючку, и уже сидя на дючке и испражняясь  дал своей своре команду «Фас», крикнув из-за паруса: «Мочите по зеленой (без ограничений)!». Диму били. Это я понял окончательно проснувшись.

Отодвинув зановеску, я сел на наре. Да, Диму били. Особое рвение проявляли самые слабые и стоявшие на нижних ступенях иерархии члены стаи. Для них это был отличный шанс проявить свою лояльность стае, вожаку лично и, конечно, просто получить удовольствие от унижения кого-то другого. Дима, пытаясь уйти от ударов, рывками перемещался по хате, но его настигали, валили и били. Он что-то выкрикивал, вначале угрожая подвергнуть всю хату освидетельствованию на алкоголь, потом, с испугом повторяя: «Пацаны, вы ж меня убьете». Это продолжалось всего несколько минут. Наконец, Диму оставили в покое. Он стоял загнанный в угол между нарами, специально отделенный подальше от тормозов, чтоб не смог выбежать из камеры. Губы его были разбиты, под глазами сияло два фингала. Рома, еще минуту назад бивший Диму, как ни в чем не бывало подошел к нему и вкрадчиво, с издевательской улыбкой заговорил:

— Ну, ниче, ниче страшного! А че ты будешь делать по проверке?

— Да он ломанется! — проорал Баранов.

— Ломанется! — с улыбочкой удивленно округлил глаза Рома — та не, он же не идиот! — продолжал он спокойно, — Его ж ни одна хата не примет, остается только пидарпост.

Дима стоял молча, вытирая пальцами лицо и рассматривая вытертую кровь.

— Ты че! Игнорируешь? — неожиданно грубо произнес Рома и резко ударил Диму в живот.

Тот сделал робкую попытку защититься, двинулся на Рому, но его остановили, заломив  руку за спину.

— Та я сам! — ухмыльнулся Рома и димину руку отпустили.

— Ты понимаешь, что бывает со стукачами? — опять вкрадчиво спросил Рома, глядя Диме в глаза.

— Та все я понимаю — торопливо ответил Дима.

— Ты всю хату довел. Нервяк всем прибивал.

— Ну, может, я был не прав. Так че, сразу бить?

— Нифига себе! Так он еще считает, что его не справедливо отпиз…! — возмутился Рома и сделал резкое движение рукой, имитируя удар в живот. Дима дернулся, защищаясь, Рома заржал, довольный вызванным испугом.

— Ладно, все будет нормально, — опять вкрадчиво произнес  Рома, — ниче страшного, — умойся, ложись на нару, а по проверке отвернись к стене и сделай вид, что спишь. Главное, кнацон (нос) свой не показывай.

— Да он ломанется! — опять вставил Баранов.

— Та не, не ломанется. Он же не дурак. Нафига ему себе жизнь портить. Ему еще сидеть, на зону ехать. Не ломанется. Правда, Дима?

— Та не ломанусь я, пацаны. Я все понимаю. Я  был не прав, постараюсь исправиться.

— Да уж постарайся,- ухмыльнулся Рома.

По проверке Дима, отвернувшись к стене, спрятал следы побоев.

Я уехал на этап, а вернувшись через неделю, узнал, что Дима был принят в общак и опять отлучен, на этот раз за то, что во время уборки, по ошибке, вылил заготовленный на борщ бульон. За те несколько дней, что меня не было, он умудрился подписать расписку на штуку девяносто за «просто», заработал еще кучу минусовых балов и окончательно сформировался как изгой.

В Димином деле  открылись новые обстоятельства. Оказалось, он брал взятки не только деньгами, но и сексом, склоняя к нему подчиненных ему женщин. Авторитета это ему не добавило. Жена подала на развод. Тема уже позволял себе запустить в Диму литровчиком (кружкой) за «неправильную позу» на наре, а остальная свора ни упускала ни малейшего повода повоспитывать.

Теперь Дима даже ходил и дышал «не так». Все время он проводил на наре, читал религиозную книжку, часто и тяжело вздыхал, забываясь, нервно трусил пальцами ног, а однажды я заметил, как он сам с собой разговаривает. Уборку Дима теперь делал качественно. Вставая в туалет или поесть, старался двигался осторожно и незаметно, что однако не спасало его от постоянных придирок и замечаний сокамерников, на которые он отвечал смущенной улыбкой. Погруженный в себя, он мог забыть закрыть дючку вантузом, а однажды пошел в туалет, не заметив обедавшего Рому, что было грубейшим нарушением тюремных правил. Рома только снисходительно огрел его баклажкой. Мол, что с дурака взять? В общем, Дима ярко олицетворял собой поговорку: «Если человеку регулярно говорить, что он свинья, он захрюкает». Баранов регулярно рассказывал о том, как становятся пидорасами и как наказывают стукачей. Разговоры эти явно были направлены на запугивание Димы. Толстый боялся, что обиженный Дима сдаст хату операм и таким способом пытался убить в нем любую мысль о стукачестве.

Осознавая  весь ужас своего положения, Дима начал предпринимать запоздалые и робкие попытки влиться в коллектив. То рассказывал анекдот, над которым никто не смеялся, то встревал в чей-то разговор, и с ним, иной раз вели вполне нормальную беседу. Но это  ничего не меняло. Должно было произойти чудо, чтоб димино падение остановилось.

Нечто странное. Часть 2

Вот ещё одно странное действо, в котором мне как-то раз довелось принять участие. Помнится, впечатление оно произвело куда более сильное, чем беседы с домовым.

Ритуал второй, «Пан сдох». Дело было летом 1986-го или 1987-го, точнее не скажу. Во время дальних походов на яхте мы всегда останавливались на ночёвку в «Белом городке» – летнем студенческом лагере моего родного полиграфического института. Кажется, этот лагерь существует до сих пор. У него даже свой сайт есть, мне одна знакомая ссылку давала. Стоит лагерь примерно на полпути между Калязиным и Дубной, прямо на берегу Волги. Место чудесное: сосновый лес, высокий песчаный обрыв, внизу – пляж. Проблемы у отдыхающих только с магазином: в случае чего бегать далековато.

В тот раз наша команда, как обычно, была приглашена на ужин у костра. Потом, само собой, песни под гитару, байки и прочие развлечения. И вот, по инициативе одной из студенток, мы совершили довольно странный обряд. Мужчины участвовать отказались. Не сопротивлялся только мой отец, он же капитан яхты. Он безропотно исполнил роль «центральной фигуры» в этом обряде.

Студентка объяснила, что и как нужно делать и говорить, а потом мы довольно долго репетировали. Основная сложность заключалась в том, чтобы не рассмеяться по ходу дела. Никакие хиханьки в этом ритуале недопустимы, иначе ничего не получится, а поначалу действо всем участникам казалось нелепым и смешным. Но должной серьёзности всё же удалось добиться. Итак, сам ритуал.

Капитан (рослый мужчина плотного телосложения, вес порядка 90 кг) лёг на землю, приняв чинную позу покойника. Шесть молодых женщин, среди которых не было ни одной метательницы молота, расположились вокруг него, встав на колени. Каждая подсунула указательный палец правой руки под нашего бравого капитана: под плечи, поясницу, икры. Дальше нам, участницам, надо было повторять за ведущей, по часовой стрелке, следующие фразы: «Пан сдох», «Надо его похоронить», «Отнесём его на кладбище», «Пусть его черти похоронят». То есть, каждая фраза повторялась шесть раз.

Сами видите: трудно не хихикать, если приходится произносить подобную белиберду. Правда, вначале меня покоробило слово «сдох», но потом дошло, что ведущая родом с Украины, и ничего оскорбительного здесь нет.

И вот, когда все слова были надлежащим образом сказаны, мы одновременно встали, подняв «пана» на уровень своих плеч. Напоминаю: на шести пальцах. Он пошёл вверх легко, вес абсолютно не чувствовался. Лежал себе, сложив руки на груди и закрыв глаза. Потом, по команде ведущей, был медленно опущен на землю.

После я спросила отца, что он чувствовал. Но папенька у меня немногословен. Пожав плечами, коротко ответил: «Ничего».

Собираясь писать эту статью, я погуглила фразу «Пусть его черти похоронят». И вот что нашла:

http://world.lib.ru/b/belew_w/umertcar.shtml

Как видите, здесь описан точно такой же ритуал. Отличия невелики. Во-первых, мы не закрывали глаз. Во-вторых, слева от головы «пана» сидела я, а ведущая расположилась по диагонали от меня – у правой ноги. И текст немного другой. Интересно то, что автор рассказал об ощущениях «центральной фигуры».

Откуда пошёл этот обряд и какой в нём смысл, понятия не имею. Но, кажется, в комментарии к первой части статьи Катерина упомянула нечто похожее: они вчетвером поднимали человека, сидящего на стуле. Кто-нибудь может это объяснить?

* * *

Итак, с ритуалами покончено. Осталось рассказать ещё о двух странных и абсолютно непонятных случаях. Назовём их видениями.

* * *

Видение первое, «Живая тень». Это случилось в самом конце девяностых, то ли поздней осенью, то ли ранней весной. Словом, было не самое уютное время года, когда деревья и кусты абсолютно без листьев, снега нет, а температура – около нуля.

Вечером, уже довольно поздно, я пошла с псом на прогулку. Недалеко – вокруг ближайших домов. На обратном пути Тролль надолго завис возле одного столба. Видимо, там до него «расписалось» немало народу, и пёс никак не мог решить, с какой лапы ему удобнее оставить свою резолюцию. Торопиться было некуда, и я спокойно курила, стоя на дорожке, лицом к глухому, без окон, торцу пятиэтажки. Метрах в трёх позади меня, за забором из тонких чугунных прутьев, располагался ярко освещённый прожекторами школьный двор. Прохожих поблизости не было, всё тихо и спокойно. Я не зря так подробно описываю обстановку: она важна.

В общем, стояла я, отвернувшись от слепящих прожекторов, а напротив, на хорошо освещённой стене дома, лежали две мои тени, одна чуть бледнее другой. Потом я отвлеклась на пса, который начал у своего столба активные раскопки. Прикрикнув на хвостатого археолога, я вновь обернулась к стене и увидела, что более светлая тень шевелится. Я заинтересовалась и стала внимательно её рассматривать.

До того момента я нисколько не сомневалась, что эта тень – тоже моя. Силуэты были практически одинаковые: брюки, тёплая куртка. Но, приглядевшись, я заметила, что у второй тени, в отличие от моей «родной», на голове то ли шапка, то ли кепка. А главное, эта тень двигалась: переминалась с ноги на ногу, шевелила руками, а я-то стояла неподвижно.

Честно говоря, стало очень не по себе. Вроде, нет вокруг никого, а полное впечатление, что за спиной кто-то стоит и кривляется. Я обернулась. Ни рядом, ни на школьном дворе – ни души. Опять же, пёс вёл себя спокойно, а обычно он вечерами близко ко мне никого не подпускал – облаивал. Подойдя к забору, я убедилась, что в голых кустах, растущих вдоль него, никто не прячется.

Вот что это было? К сожалению, из всех моих «странностей» случай с тенью самый недоказуемый: свидетелей нет…

* * *

Видение второе, «Красные звёздочки». Это – самый недавний и пока последний случай непонятного в моей жизни: ещё трёх лет не прошло. Снова середина августа, снова десятый час вечера. Почему-то небесные «видения» посещают меня именно в это время.

Мы тогда только-только переехали в новую квартиру из хрущобы, обречённой на снос. Дом ещё не успели телефонизировать, и при мне постоянно был мобильник. Вышла я на балкон полюбоваться видом. Всё-таки здорово перебраться с первого на пятый этаж: обзор куда лучше. И вот что я увидела тем августовским вечером с балкона, выходящего на юго-запад.

Недавно прошёл дождь, облака поднялись и неторопливо уползали куда-то в сторону Питера. Между ними и дальними домами постепенно темнела широкая полоса чистого неба. И по этой полосе в сторону, противоположную движению облаков, летело изрядное количество юрких красных звёздочек – большая, сильно растянутая в длину стая звёзд. Больше всего зрелище напоминало искры от ночного костра, которые взлетают, извиваясь в струях раскалённого воздуха, и пропадают одна за другой. Только эти «искорки» летели горизонтально.

Я, не на шутку оторопев, позвонила приятельнице, которая жила прямо надо мной, на двенадцатом этаже, и попросила её срочно выйти на балкон. Соседка подтвердила, что тоже видит полёт необычных звёздочек. И тоже, разумеется, ума не приложит, что это за явление природы.

Через несколько минут последняя красная искорка скрылась из глаз, растворившись в густой синеве неба. Больше видеть это чудо не довелось. Но недавно я слышала на работе разговор двух коллег. Посмеиваясь, один из них рассказывал другому, что в редакцию звонила какая-то ненормальная бабка и требовала объяснить, что за красные звёздочки вечерами летают мимо её дома в сторону Останкинской башни. Я не стала встревать в чужой разговор, хоть и не боюсь прослыть ненормальной. Но вспомнила, что те мои звёздочки летели примерно с севера на юг, а телебашня как раз южнее моего дома.

* * *

Я не знаю, как объяснить все эти странные случаи. Мало того: не уверена, что их обязательно нужно объяснять и докапываться до причин. По-моему, в жизни должны оставаться какие-то тайны. Так интереснее.

« Предыдущая страница — Следующая страница »