26.01.2010
Социальный срез на колесах

Это –  женщина-водитель, которая монотонно  повторяет: «Передняя дверь не работает…  Выломали створку двери… Не работает передняя дверь…» Не совсем понятно, на что она надеется, – то ли услышать маленькое пенсионерское сочувствующее: «Ой, эти хулиганы совсем уже…», то ли поднять возмущенные народные массы и опустить их гнев, опять-таки, на хулиганов. В любом случае, по пятому повторению это слегка наскучивает. Неужели недостаточно просто сказать, что дверь не работает? И вообще – кому и зачем нужно было ломать створку двери? Я не знаю. Можно было бы спросить у тех ребят, что сидят на троллейбусной «галерке», они похожи на тех, кто ломает створки, они щелкают семечки и обсуждают вчерашнюю пьянку, проливая пиво на грязные трикотажные штаны, но есть опасность, что тогда придется поучаствовать. Поработать, так сказать, головой, а потом на холодный асфальт.

Что может  быть демократичнее общественного  транспорта? Это тебе и сразу социальный срез на блюдечке, без анкет и  опросов, и диссертация на тему «Поведение личности в скучкованных условиях», и, прости господи, греческий полис, и программа «В мире животных», и колода гадальных карт, – вон ее бросит муж, а вот его подберут на конечной дяди милиционеры. Вот тетя размером с холодильник «Атлант», вся такая в шубе и бриллиантах, вы не думайте, это у нее просто «Мерседес» сломался, вот она и рассекает в «лоховозке». С нею муж, маленький ручной зверек. Дама густым приятным голосом, полным непререкаемого авторитета, объясняет несмышленышу, куда они поедут отдыхать и какую мебель купят после ремонта. Муж слушает и верит.

– Комод надо.

– Мгм.

– Шкаф новый Лилечке в спальню поставим, старый уже рассохся.

– Мгм.

– Ковер еще купить надо.

– Мгм.

– Ну что ты все бурчишь, скажи что-нибудь уже, Господи, как мне это надоело, у всех мужья как мужья, а мне какая-то недотыкомка досталась!

Ехать еще долго, так что толпа с  удовольствием слушает стенания, которые продолжаются еще ровно  три минуты, пока троллейбус не тормозит резко, дама летит вперед, цепляется  роскошной шубой за какой-то болт, и рукав р-р-разрывается с треском. И дама уже не стенает, – вопит в голос, а шубу жалко всем.

Чтобы не прослыть городской  сумасшедшей, я решаю  для себя спрашивать по одному пассажиру  в каждом троллейбусе, а не приставать ко всем в троллейбусе одном. Знаете, это немного жутковато, даже для опытного журналиста, – люди-то разные, один ответ найдет, другой… далеко пошлет.

И все-таки, — куда Вы едете?

Одна  словоохотливая бабушка  обращается ко мне  сама:

– Доча, скажи, он едет прямо или сворачивает?

– Прямо… а куда вы едете?..

– Да вот, на рынок надо, картошки купить, а  то у нас в магазине вся гнилая какая-то, мелкая. Вообще, в  магазине сейчас вроде  и всего полно, и нет ничего, вот  и приходится каждый день на рынок ездить, много сразу уже не унесешь оттуда, здоровье не то…

А вот  две хорошенькие нимфеточки в  дешевых сережках и куртках китайского производства, у одной на резинке  для волос – огромная сиреневая  фальш-пуговица. От этой пуговицы невозможно отвести глаз, она притягивает, она заслоняет морозные окна, запах чужого пота под дубленой кожей и щебетание нимфеток. «А я ему такая! А он мне такой! Ну, и я, короче, прикинь? Прикольно! Жесть ваще».

С нимфетками кокетничает подвыпивший мужичонка  с ноготком обгрызенным, синим. Про  такие ногти ходили когда-то страшилки, их находили в пирожках неудачники, такие ногти губили девочек, решившихся пойти вместо мамы на тусовку чертей, – «она открыла гроб, съела мертвеца». Но мужичонка совсем безобидный, он даже не вынашивает грязных замыслов по отношению к нимфеткам, он просто хочет пообщаться. Иногда нам всем хочется пообщаться, а нимфетки как раз настроены на прием внешнего мира, они поладят.

Это мне  так кажется, что поладят… а потом  одна из девушек, желая казаться старше и опытнее, произносит грубое, грязное слово, оно ей совершенно не подходит, как балетная пачка сантехнику. И мужичонка тут же меняет свое отношение, обещает хлоркой пасть вымыть, девушки огрызаются, того и гляди дойдет до рукоприкладства. Но все заканчивается более-менее мирно, нимфетки выходят, на прощание грозясь папой и парнем.

К двум подросткам, налысо бритым и с «Аливарией»  в руках (на правах рекламы), подходить  откровенно страшно. Ведь обхамят же, ой, обхамят…

– Ээ… извините, ребята, а куда вы едете?

Один  смотрит с нескрываемым презрением.

– Слышь, а те (трам-тарамам) какое дело? Журналистка, че ли?

– Вообще-то да…

– Вали нах (трам-тарарам) очкастая…

Пассажиры радостно смотрят, но второй подросток  вдруг приходит на выручку.

– Да лан, Толик, в газету попадем, гы гы. Мы эта… да метро, а потом на Автозавод к пацанам. Поехали с нами, гы гы гы.

– Спасибо…

Вот еще  одна компания, старшой их, суровый  мужчина, выдает своим компаньонам  по бутылке пива, и попробуй не возьми! Сам же он достает… водку? Неа! «Чернило», «вкусное недорогое»? А вот снова нет. И даже не тараньку. Он достает книгу, и открывает на заложенной странице, и читает, пусть это покет-бук, очередная попытка Донцовой расписать ручку, но он читает, читает, пока его компания открывает пиво зубами и о поручни, «якiя спецыяльна для гэтага прадугледжаны». И я пытаюсь разглядеть в темном стекле расплывающиеся строки, но ничего не получается. Еще и потому, что мне в спину дышат страстно и настойчиво, дышат прямо в ямочку на затылке, и это ужасно смущает, потому что сзади стоит не дед-барадед, а симпатичный молодой человек. Слушает «Гражданскую оборону», неплохо, неплохо.

А рассмотрела  я его, когда только заходила, и  он меня видел и тоже оценил. Не знаю, на сколько баллов, но раз не шарахается во все стороны сразу, – то если не на «отл.», то хотя бы на «удовл.». Все равно хорошо. Правда, все относительно, и от бомжа на задней площадке шарахаются, зато он едет в полном просторе и покое, развалившись на два сиденья, бренча бутылками в сумке из мешковины и карманах трепаного пиджака. Пенсионеры обоих полов с негодованием обсуждают его и отмену льгот, ругая кондуктора, которая бродит туда-сюда, аки пестик в ступе, призывает оплатить, предъявить, прокомпостировать и оправдывается, что не она придумала повышать стоимость проезда. Граждане увиливают, как могут, возникают мелкие склоки, в которых обе стороны неправы.

Мы вот-вот  познакомимся с юношей, когда я  развернусь и окажусь прямо лицом  у его губ… Просто неудобно будет  не познакомиться, неправильно, но тут  заходит женщина, по выходным распевающая звончайшим голосом псалмы в людных местах. К счастью, тут она не поет, но рассказывает о пути к спасению, о конце света, о грехе.

– И  что нам теперь, тоже под землю  закопаться? – ворчит какой-то старик, намекая на известные события  в Пензенской области.

– Тьфу, что вы такое говорите, все правильно  женщина говорит, совсем люди Бога забыли, вот и творится неизвестно что… – не согласна женщина с тяжелыми сумками, распластавшаяся на соседнем сидении.

– Бог  – в церкви, а такие вот мошенники  – просто сектанты, – вмешивается бойкая старушка, которая с равной радостью когда-то отказывалась от Него в комсомоле, и вернулась, когда можно стало.

А женщина  все говорит о пути к спасению, о конце света, о грехе, и припевом звучат все те же слова водителя о выломанной створке двери.

Мрачного  вида металлист занял  три четверти сиденья, раскинув кривоватые ноги в кожаных  штанах. С неформалами  я тусовалась бурную молодость, их-то бояться  нечего.

– Простите, молодой  человек, а куда вы едете?

Молча глянул, отвернулся, ничего не ответив.

– Извините, а куда вы едете? – чуть погромче.

– Куда-куда… В ж...пу, как и все…

– Спасибо…

О, мой 22-й маршрут с резиновыми полами, резаными сиденьями и толпами  от Комаровского рынка до бульвара Шевченко! Тут ездят пьяные карлики и старушки всех мастей, позеры-готы и мои бывшие одноклассники. Есть и свой сумасшедший, он садится строго на одной остановке, выходит строго на другой, а что с ним случается, не знает никто, – может, он проваливается в одну дыру времени и выходит из другой, а, может, общается с эльфами и гномами в насквозь зеленом лесу.

У каждого  свой маршрут, свой маленький ежедневный мир, где жизнь измеряется в километрах. В 73 автобусе едут в Малиновку металлисты и панки, студенты наводняют ст. м. «Академия наук», суровые лица советских трудящихся выплывают на «Тракторном заводе», на 18 автобусе, самый смешной маршрут города, едут на природу – на «Восточный вокзал» и в пригород до Новинок и дальше, до второго кольца едут домохозяйки, чтобы попасть на рынок Ждановичи.

– Куда вы едете? –  спрашиваю у молодой  мамы с маленьким  ребенком. Малыш на удивление тих, но весел, размахивает  кулачками в воздухе, а мать смотрит  на него и ничего другого не видит. Она даже меня, наверное, воспринимает, как  голос из ниоткуда.

– В поликлинику, а то мы кашляли вчера что-то, хотим провериться… Нет, маленький, не надо трогать стеклышко, оно грязное… Мы не хотим болеть, правда?

– А как вас зовут?..

– Левушка… Дяяя, мы маленькие  львы? Мы такие маленькие, а узе такие  боевые, да… Сейчас к дяде доктору поедем, он посмотрит, чтобы мы были здоровенькие, да?..

И глаза ее светятся нечеловеческим счастьем, которое нечасто  увидишь в тесном и холодном муниципальном  транспорте.

Люди  едут, пронзая время и пространство, читают Маринину и Коэльо, бесплатные рекламные газеты и отксерокопированные конспекты, спят, дышат на окно, чтобы сделать маленькую дырочку и смотреть туда, уступают места беременным женщинам и пассажирам с детьми, а также людям пожилого возраста, своевременно оплачивают проезд, царапают ключами окна, пишут слово из трех букв маркером, обдирают поручни, успокаивают своих детей и недобро смотрят на чужих, находят кошельки, теряют ключи, требуют жалобную книгу, разговаривают по мобильному и знакомятся с будущими мужьями.

А куда едете вы?..